Краткое описание книг, издательское дело
Юмор, Лит.Энц.1962-1978

1012

ЮМОР (англ. humour — нрав, настроение, от лат. humor — жидкость: согласно прежнему учению о соотношении четырех телесных жидкостей, определяющем четыре темперамента, или характера) — особый вид комического; сложное отношение сознания к объекту, к отд. явлениям и к миру в целом, сочетающее внешне комическую трактовку с внутренней серьезностью: два аспекта Ю. Так как «все на свете можно рассматривать „серьезно“ — и „комически“» (Фолькельт Й.), Ю., особенно в высших, более характерных своих формах, тяготеет как бы к третьему, синтетическому, взгляду — «юмористич. миросозерцанию». В отличие от трактовки серьезной, Ю., в согласии с этимологией слова, заведомо «субъективен», «своенравен», обусловлен лично, отмечен отпечатком «странного» умонастроения самого «юмориста» — «все на свете» причудливо преломляется сквозь «нрав» субъекта Ю. либо его объекта («чудака»), к-рому, симпатизируя, юморист в большей или меньшей мере конгениален. В отличие от собственно комич. трактовки, Ю., рефлектируя, настраивает аудиторию на более вдумчивое («серьезное») отношение к предмету смеха, на постижение его «правды», его, несмотря на смешные странности,

1013

правоты, а потому — в противоположность осмеивающим, разрушит. видам смеха — на (также своенравное) оправдание и защиту «чудака».

В целом Ю. стремится в оценке к жизненно сложной, хотя с виду причудливой «тотальности», к адекватной личному существу предмета целостности, свободной от односторонностей общепринятых стереотипов. В более глубоком, серьезном аспекте Ю. диалектика фантазии приоткрывает за ничтожным возвышенное, за безумием мудрость, за своенравными странностями подлинную природу вещей, за смешным грустное — «сквозь видный миру смех... незримые ему слезы» (Н. В. Гоголь). Притча о Ю. гласит, что Горе и Радость встретились ночью в лесу и, не узнав друг друга, вступили в брачный союз, от которого и родился Ю. (М. Лацарус). С др. стороны, комически «снижая» собственную «персону» и свой предмет, Ю. низводит возвышенное с котурнов, демонстрирует земные корни порывов к идеальному, убожество действительности как изнанку прекраснодушной мечтательности. Жан Поль, первый выдающийся теоретик Ю., уподобляет его птице, к-рая летит к небу вверх хвостом, никогда не теряя из виду землю, — образ, материализующий оба аспекта: «земной» реализм Ю. в демонстрации возвышенного, непочтительность к «небу» в самом устремлении к нему.

В зависимости от эмоционального тона и культурного уровня Ю., как и вообще комическое освещение, может быть добродушным, жестоким, дружеским, любовным, тонким, грубым, язвительным, трогательным, грустным и т. п. Но тогда как комическая реакция доводит эмоции до крайней степени возбуждения, вплоть до неудержимого хохота, Ю., возбуждая и (благодаря стыку двух оценок противоположной тональности) тут же сублимируя, умеряет эмоции (хотя, вопреки распространенному представлению, далеко не всегда примиряет с жизненными условиями, порождающими смешное): к подлинному Ю. применимо положение, что только крупнейшим мастерам комического удается вызвать едва заметную улыбку. Эта особенность эмоциональной реакции отличает тональность Ю. от насмешливых видов комического, от «смеха превосходства» (ирония, сатира и др.), хотя эта особая тональность Ю. не всегда сразу улавливается восприятием. По преданию, исп. король Филипп III, наблюдая за юношей, к-рый, читая какую-то книгу, то и дело разражался диким хохотом, заметил, что либо это сумасшедший, либо он читает «Дон Кихота». В «вечных» персонажах Сервантеса и в созданной им «донкихотской ситуации», высочайшем во всей мировой лит-ре образце Ю., современники улавливали только смешной (чисто отрицательный) аспект маниакального увлечения рыцарскими романами, примитивную смехотворность моды (таков же был и характер лит. влияния «Дон Кихота» в 17 в. за пределами Испании: во Франции — антипасторальная пародия «Сумасбродный пастух» Ш. Сореля, в Англии — антипуританская сатира «Гудибрас» С. Батлера). Но непосредственно комический (в данном случае — пародийно забавный) эффект Ю., коренящийся, как обычно комическое, в чувственно конкретном, близко знакомом, современном, теряет со временем злободневную остроту («актуальность»), тускнеет. Начиная с эпохи романтизма тот же «Дон Кихот» часто вызывает только горькие слезы (Г. Гейне), воспринимается как «самая грустная из книг» (Ф. М. Достоевский) с героем, лишь затем освещенным комич. светом — чтоб гусей не раздразнить (И. С. Тургенев). В 20 в. образ Дон Кихота нередко выступает как норма поведения, даже предмет культа — с противопоставлением возвышенного пафоса героя пошлому здравомыслию его творца («кихотизм» наперекор «сервантизму» у М. Унамуно), вплоть до религиозного культа, не без оттенка юродства (стих. Р. Дарио «Литания Господу нашему Дон Кихоту»). Двузначная природа Ю. (в ней неотъемлемо существенны, хотя и неравны по значению оба аспекта — комический и серьезный), т. о., иногда приводит в 20 в. к противоположной по сравнению с 17 в. односторонности; но при этом (что так показательно для классич. образца Ю.) вместе с гипертрофией серьезного аспекта сознательно возрождается комич. (пародийный) аспект «Дон Кихота», но уже в утрированной до юродства форме — в субъективной, столь характерной для модернизма на Западе, гротескной форме постижения смысла человеч. существования, источником к-рой служит неизбывный трагикомический «абсурд бытия и сознания».

«Текучая» — как бы в подтверждение этимологии слова — природа Ю., «протеистическая» (Жан Поль) способность принимать любые формы и тональности, в т. ч. и отвечающие умонастроению любой эпохи, ее историч. «нраву», выражается также в способности сочетаться с любыми видами смеха: переходные разновидности Ю. иронического, сатирического, забавного и т. д. Сопоставление с осн. (непереходными) видами комического поэтому многое уясняет в существе и своеобразии чистого Ю.

С иронией, не менее сложным видом комического, Ю. сходен и по составу элементов, и по их противоположности, но отличается «правилами» комич. игры (тональностью «личины» и «лица»), а также по цели, эффекту. В иронии смешное скрывается под маской серьезности — с преобладанием отрицат. (насмешливого) отношения к предмету; в Ю. серьезное — под маской смешного, обычно с преобладанием положит. («смеющегося») отношения. Сложность иронии, т. о., лишь формальная, ее серьезность — мнимая, ее природа — чисто артистическая (искусное исполнение); как вид сознательно комического (того подхода к предмету, в к-ром всегда есть формальный элемент игры, артистически условный оттенок «как бы») ирония вырастает из стилистич.

1014

приема, риторич. фигуры — «притворства» (греч. εἰρωνεια). Напротив, сложность Ю. содержательна, его серьезность — подлинная, его природа — даже в игре — скорее «философическая», мировоззренческая. Ю. нередко «играет» на двух равно действительных аспектах человеческой натуры — физическом и духовном, а в высших своих формах даже вторгается в «метафизическое» (в устремлении «конечного» человеческого духа к «бесконечному»). Различен поэтому эффект иронии и Ю., когда игра закончена и обнажился внутренний аспект, подлинное содержание и цель «игры»: ирония, к-рой иногда присущ оттенок язвительного (сардонического), задевает, ранит, оскорбляет сугубо — не только открывшимся неприглядным содержанием, но и самой формой игры, способом демонстрации «лица»; тогда как Ю. в конечном счете заступается за предмет, предстательствует, а его смехом порой, напр. в «дружеском» Ю., «стыдливо» прикрывается восхищение, даже («тактично») панегирик. Отсюда и различие между реакцией объекта смеха на иронию, почти не отличимую часто от сатиры, и на Ю. За памфлет «Кратчайший путь расправы с диссентерами», в к-ром Д. Дефо, притворяясь ортодоксом-фанатиком, настаивал на самых суровых («вплоть до распятия») мерах против инаковерующих, автор памфлета, сначала всеми принятого всерьез, был, после того как язвит. ирония раскрылась, приговорен к троекратному выставлению у позорного столба и тюремному заключению. Для Ю. же характерно то, что за 35 лет до этого произошло во Франции на одной из первых постановок «Мизантропа» Мольера. В гл. герое комедии придворные нашли сходство с герцогом Монтозье, воспитателем дофина, о чем «прототипу» было доложено, и тот, не видав пьесы и зная Мольера как сатирика, поклялся расправиться с «пасквилянтом», но по окончании спектакля явился за кулисы к дрожавшему от страха автору, чтобы поблагодарить за лестный свой портрет.

Не менее показательно сопоставление Ю. с остроумием (см. т. 9), с комическим в интеллектуальной сфере. Рассудку, когда он прибегает к смеху, также присуще начало игры, неотделимое от комического, остроумной игры слов, понятий, фактов, по сути своей далеких, но по ассоциации либо по словесному звучанию сближенных. Остроумие — это «играющее суждение» (К. Фишер), «ряженый поп, брачущий любую пару» (Жан Поль), вопреки воле «родственников» и общепринятым представлениям: комич. эффект от сближения далекого как бы играет при этом роль аргументации, «доказательства». Примером может служить острота Л. Берне: с тех пор, как Пифагор в благодарность за открытие своей теоремы совершил гекатомбу богам, при каждом новом открытии истины все скоты дрожат от страха. Элементы остроты, т. о., во-первых, друг от друга далеки, во-вторых, сами по себе не обязательно смешны; смешон «брачущий поп», к к-рому за «доказательством» апеллирует рассудок, смешно комич. воображение, к-рое, как на крыльях, мгновенно переносит нас — через время, пространство, иерархию жизн. «сфер» — от одной «брачущейся» стороны к др. В Ю. же, напротив, за внешним, самим по себе комичным, интуитивно постигается внутреннее того же самого предмета, два его аспекта, напр. чувственный, зримый — и духовный, умопостигаемый. Долговязый, тощий Дон Кихот, мчащийся на костлявом Росинанте, а за ним плетущийся на осле коренастый, толстопузый Санчо, — каждый образ в обоих аспектах сам по себе — и как взаимно связанная, целостная, «донкихотская» пара, — и как «странствующая (за „идеалом“) пара» — на фоне косной, «неподвижной» действительности Испании, — во всех этих планах два аспекта все того же целостного образа, все та же ситуация непрактичного духа и бездуховной практики. Остроумие стилистически часто вырастает из сравнения, сопоставления, а Ю. — из метафоры, нередко даже «реализованной метафоры» (материализация духовного). В остроумии пленяет оригинальность и меткость со-поставления, виртуозность со-единения далекого и разнородного, в Ю. — комизм более серьезной тональности, загадочная странность самого предмета, «своенравность» положения, «причудливость» органич. единства противоположного и все же нерасторжимого.

Отношение Ю. к сатире определяется уже тем, что источником сатирич. смеха служат пороки, недостатки как таковые, а Ю. исходит из той истины, что наши недостатки и слабости — это чаще всего продолжение, утрировка или изнанка наших достоинств. Сатира, в отличие от близкой ей по существу иронии, открыто разоблачая объект, прямо «обличая» (указывая его «лицо»), откровенна в своих целях, тенденциозна, тогда как серьезная цель Ю., в соответствии с более сложным отношением к предмету, глубже залегает в структуре образа, более или менее скрыта за смеховым аспектом. Бескомпромиссно требовательная позиция сатирика ставит его во внешнее, отчужденное, враждебное положение к объекту; более интимное, фамильярное отношение юмориста (к-рый «входит в положение» симпатичного предмета смеха) тяготеет к снисходительности, вплоть до резиньяции — перед природой вещей, «необходимостью». Но именно великим сатирикам (Ф. Кеведо-и-Вильегас, Дж. Свифт, М. Е. Салтыков-Щедрин), пребывающим в глубоком, нередко близком трагизму, даже отчаянию — в принципиальном разладе с состоянием жизни, обычно свойственно причудливо перемежать гневную серьезность (социально и культурно значительное) с абсурдно-«игровым», как бы шутливо незначительным (персонаж с «фаршированной головой» у Салтыкова-Щедрина): восстанавливающая бодрость «анестезия» смехом и игрой, некое «ряжение» сатиры под забавный Ю.

1015

Это возможно потому, что подобно иронии, остроумию, сатире, Ю. принимает в обиходных («непринципиальных») проявлениях безобидную форму благодушно забавного смеха, в к-ром вместе с измельчением содержания, различия между осн. видами комического, как и между двумя аспектами Ю., сглаживаются. Но именно в этом скромном, низшем виде комического, благожелательном к предмету смеха и терпимом к чужому мнению, настроению, «нраву», к чужим слабостям, в этом непретенциозном и столь важном для культурного обихода «добродушном» Ю. выступает общая (синкретическая) природа смеха во всех его видах, смутно (ибо в незначит. виде) проступают единые, извечные его корни.

Генетически Ю. восходит к известному с незапамятных времен у всех народов обрядово-игровому, народно-праздничному, собственно «комическому» (от греч. «κω̃μος» — ватага ряженых на празднестве Диониса) смеху, в к-ром потенциально или эмбрионально заложены все осн. виды комического, обособившиеся в ходе развития культуры. В синкретич. характере этого «архаического» смеха (см. о нем кн. М. М. Бахтина «Творчество Франсуа Рабле», М., 1965) особенно существенны для Ю. две черты. Во-первых, празднично необычайная атмосфера абсолютной свободы духа в противовес гнетущим заботам и нуждам предыдущих и предстоящих будней, их односторонней серьезности: в народно-праздничном смехе как бы сама Жизнь, выйдя из обычной колеи, «своенравно» празднует и «играет», а участники «комоса» — всего лишь ее органы, безличные исполнители с виду комичной и вместе с тем, подобно мистерии или ритуалу, по функции серьезной, жизненно важной игры. Во-вторых, восходящий к магич. представлениям «амбивалентный» (двусторонне-равноценный) характер комического, фамильярное сочетание в тоне смеха хулы и хвалы, поношения и превозношения — с положительной для объекта целью: распять, похоронить, «угробить» смехом, дабы, как в заклятии, но с обратной, подобно Ю., а не иронии, логикой — смехом же спасти, сохранить, «воскресить»; в средние века этот смех и назывался «пасхальным смехом» — risus paschalis.

Через нар. фигуру потешника-шута (древнерус. скоморох), позднесредневекового профессионального и уже индивидуального (но все еще «безличного») наследника обрядового и коллективного смеха, Ю. (помимо карнавала и др. народно-праздничных игр, пережитков архаич. смеха) исторически выступает личностным преемником безличного древнейшего типа комического; трансформация всенар. архаич. смеха в «оригинальный» Ю. происходит в соответствии с формой сознания, характерной для культуры нового времени. Жизнь пропущена в Ю. через «личное усмотрение», центробежно («эксцентрично») уклоняясь от обычных норм поведения, от стереотипно обезличенных представлений. По сути единственная сфера Ю., в отличие от архаич. смеха, — это личностное начало равно в субъекте смеха, предмете смеха, критериях оценки. Тогда как карнавал поглощает, уподобляет каждого всем и всему, интегрирует (крик карнавала: «делайте, как мы, как все»), Ю. дифференцирует, выделяет «я» из всех — даже когда оригинал «чудак» (напр., Дон Кихот) подвизается для всех вплоть до самопожертвования ради всех. В Ю. «мнение» перестает быть мнимым, недействительным, ненастоящим, несерьезным взглядом на вещи, каким оно представляется сознанию безличному (традиционно патриархальному или «омассовленному»), и, напротив, выступает единственно живой, единственно реальной и убедит. формой собственного (самостоятельного) постижения жизни человеком, членом общества несоборного, арелигиозного, не авторитарного, не иерархического. Трактуя вещи серьезно, но с виду аргументируя комически, «своенравно», апеллируя не отдельно к разуму, чувству или воле, а тотально, к целостному сознанию, Ю. как бы исходит, сознательно или невольно, из того постулата, что в отвлеченной от субъекта, в безличной форме слово «не слышится», картина «не смотрится», убеждение никого другого не убеждает: идея без «лица» не живет, лишена значения, «не доходит», не эффективна.

Личностная сущность Ю. объясняет, почему, в отличие от комического (и таких частных его видов, как ирония, остроумие теоретич. разработка к-рого восходит еще к древнему Востоку и античности, Ю. привлек внимание эстетиков поздно — с 18 в. Но с тех пор интерес к нему лишь возрастает, исследования появляются одно за другим — Ю. почти заслонил для нас иные виды комического. Общепризнанная «родина» Ю. — Англия («в Англии Ю. у себя дома»), страна классич. развития бурж. общества и буржуазно-либеральной мысли, но также классическая со времен пуританства страна cant’а (англ. — лицемерие, ханжество, ходячее, пошлое — в общепринятых стереотипах приличий), как и страна наиболее яркой многовековой борьбы (в характерно англ. «эксцентричной» форме) с cant’ом, с тиранией и лицемерием обществ. мнения. Национально окрашены и особый культ Ю. в Англии, и повышенная потребность в нем, и «эксцентричное» расширение его сферы, куда англичане относят чуть ли не все «оригинально» комическое в своей лит-ре, даже такого законченного сатирика, как Свифт, — что само по себе кажется нам образцом причудливого «английского Ю.».

Для культур до нового времени Ю., как правило, не характерен и встречается, знаменуя формирование личности, лишь на периферии морального и религ. сознания как оппозиция — нигилистич., иррационалистич., мистич. или шутовская — господствующим канонам культуры и традиц. стереотипам поведения: антич. анекдоты о киниках, особенно о Диогене — «взбесившемся Сократе» (согласно Платону); с виду абсурдные —

1016

т. к. трактуют сверхвысшую, непостижимую для разума природу Будды — наставления («коаны») позднего буддизма; легенды о «нищих духом» позднеевроп. средневековья, а в обществ. жизни древней Руси — «безумно мудрые» и нередко столь смелые выступления «юродивых», опиравшихся на апостола Павла («мы уроди Христа ради», 1 Коринф., 4, 10). Буффонным Ю. нередко отмечена лирика деклассиров. кругов позднего средневековья — удивительная по искренности самообнажения «Исповедь» Архипииты (аноним), нек-рые стихи Рютбефа, но особенно поэзия Ф. Вийона, глубоко личная в трагикомич. признаниях и насмешках над собой, порой образцах «висельного Ю.».

Первые и непревзойденные лит. образцы универсального смеха, близкого Ю. или возвещающего Ю., принадлежат эпохе Возрождения — в связи с «открытием человека и мира», с новым пониманием личности и природы; причем в них генетич. связь с архаич. смехом еще достаточно наглядна: «Похвала Глупости» Эразма Роттердамского (преим. первая половина, трактующая природные, «общечеловеческие» формы Глупости) — комич. панегирик «поразительной мудрости Природы», вложенный в уста Глупости, в духе позднесредневековых «дураческих процессий» и др. народно-праздничных игр; двупланово, как в Ю., развивающаяся концепция гротескного романа Рабле с «жаждущими» («вина» — и «знания») героями и сюжетом, продолжением лубочной нар. книги; карнавально праздничные по истокам комедии У. Шекспира, образ Фальстафа и др. буффонные роли его театра. Одновременно с фальстафовской дилогией Шекспира («Генрих IV», напис. 1597) его младший современник Б. Джонсон одним из первых вводит в лит. обиход слово «юмор» — правда, еще в сатирическом, не закрепившемся за ним смысле «порочных односторонностей» характера: комедии Б. Джонсона «Всяк со своей причудой» («Every Man in his Humour», 1598) и «Всяк вне своих причуд» («Every Man out of his Humour», 1599) — буквально «в своем Ю.» и «вне своего Ю.». Однако первый законч. образец Ю., не столь непосредственно связанный, как комическое у Рабле и Шекспира, с извечным архаич. смехом, т. к. он сугубо подсказан историч. моментом — кризисом исп. нац. культуры и всеевроп. кризисом гуманизма Позднего Возрождения, — это бессмертный роман Сервантеса. Открытая в «Дон Кихоте» ситуация в двух аспектах своего Ю., не традиционно «амбивалентная», а глубоко контрастная и «рефлектирующая», выделенная в своей историчности и современности — благодаря подчеркнуто современному в своей «причуде» герою, «книжному рыцарю», стала отправной точкой и непревзойденным образцом не только для эволюции Ю. в лит-рах нового времени, но и для истории романа как «личностного эпоса» совр. жизни.

17 в., век реакции против апологии личности в эпоху Возрождения, был неблагоприятен для Ю. Комич. жанры барокко и классицизма — плутовской роман, бурлеска, комедия, — как правило, отмечены социально (и антропологически) отрицат. смехом сатиры, иногда с саркастич. игровым оттенком (Ф. Кеведо-и-Вильегас). Напротив, отстаивание — в противовес официальным, безлично «цивилизующим» нормам абсолютизма — «естественных» личных прав и «поэтизация прозы» частной жизни в век Просвещения ознаменованы первым великим расцветом Ю.: раньше и разнообразнее, чем где-либо, и под явным влиянием традиции Сервантеса, оригинально претворенной, — в англ. «семейном романе»: у Г. Филдинга, начиная с первого романа «История приключений Джозефа Эндруса...», написанного, как указано в подзаголовке, «в манере автора Дон Кихота»; у О. Голдсмита в «Векфильдском священнике» — трогательный, с идиллич. оттенком Ю. первой в европ. лит-ре истории «маленького человека»; у Т. Смоллетта — с преобладанием, однако, сатирич. смеха плутовской традиции; вершина Ю. во всей лит-ре 18 в. — «сантиментально» эксцентрич. манера повествования и характеров (каждый со своим «коньком»... «пустячком, за что хватается человек, отстраняясь от обычного течения жизни») в прозе Л. Стерна, оказавшей огромное влияние на современников.

Менее показателен Ю. для франц. Просвещения, где генерализирующие возможности Ю. иногда обнаруживает «философский роман»: у Вольтера (восприятие совр. цивилизов. общества наивными глазами «естественного» дикаря в «Простодушном», иронический Ю. «Кандида») и Д. Дидро («Жак-фаталист» со слугой-«философом» в роли героя: подражание в манере Стерна творцу Санчо Пансы).

Высшие образцы Ю. в нем. лит-ре, переживавшей с кон. 18 в. свой классич. период, изобиловавший образцами Ю., — идиллия «Герман и Доротея» И. В. Гёте и особенно его же «Годы учения Вильгельма Майстера», вершина и норма «образовательного романа» («Bildungsroman»), столь же национальной (и нередко проникнутой Ю., особенно в концепции целого) формы для нем. лит-ры, как «семейный роман» для англ. и «философский» для франц. Просвещения. Ю. проникнуты в романе Гёте, помимо отд. ситуаций, возвышающийся над материалом авторский тон и вся концепция повествования о «юноше, вступающем в жизнь», его бегстве (столь актуально характерном для «художественного периода» нем. культуры) от «прозы» обыденной деятельности, нахождении под конец личного призвания, практич. места в жизни, — конечное оправдание своенравного прекраснодушия «ученических годов» человеческой жизни: романная параллель к поэтич. концепции «Фауста» и классич. образец объективного Ю. Среди современников Гёте характернее всех в Ю. «немецкий Стерн» Жан Поль (романы «Зибенкэз», «Озорные годы», «Титан») — крайне причудливый в сочетаниях взаимоисключающих тональностей, всякого рода автопародирования, весьма изобретательный и тяжеловесный

1017

нац. образец Ю., влияние к-рого часто ощущается в последующей нем. прозе.

Стиль Жан Поля и особенно роман Гёте подводят вплотную к Ю. в романтич. лит-ре. На значение «Вильгельма Майстера» — наряду с субъективным идеализмом И. Г. Фихте и опытом Франц. революции — для худож., теоретич. и политич. истоков «романтической иронии» указывает Ф. Шлегель, гл. теоретик нем. романтизма (а Ф. Шеллинг — на нормативное значение «Дон Кихота»). По своему существу романтич. ирония (одновременно отрицание и утверждение, как в Ю., самим художником своей позиции, к-рая «больше самой себя»; принципиально своенравная незавершенность, «открытость» в связи с устремлением к бесконечному, идеальному — на конечном, реальном материале; возвышающаяся над образами двойная ирония — субъекта над своим миром и художника над самим субъектом, как и над читателем, если он отождествляет их; потенциальная безграничность поэтич. идеи, истина к-рой — в самом процессе, неизбежно игровом, устремления к идеалу) — это разновидность Ю. субъективного, в отличие от Ю. у Гёте. Худож. воплощение романтич. ирония нашла у Л. Тика («Жизнь льется через край»), Й. Эйхендорфа («Из жизни одного бездельника»), А. Шамиссо («Необычайные приключения Петера Шлемиля»), но полнее и поэтичнее всего — в двойном плане повествования Э. Т. А. Гофмана, в двоемирии его героев-мечтателей.

Мало присущ Ю. франц. лит-ре 19 в., где к нему иногда обращается В. Гюго («Человек, который смеется»); характерно, что даже в «Тартарене из Тараскона» А. Доде, наиболее известной франц. вариации донкихотского сюжета — ирония (франц. нац. форма комического) преобладает над Ю. (ср. также наделенные донкихотскими чертами образы Флобера — Эмма Бовари, Бювар и Пекюше — с более горьким оттенком).

Наиболее влиятельным оказался и в 19 в. Ю. англ. романа, его двух вершин. В. Скотт открыл новый источник Ю. в этнич. и нац. своеобразии натур (чаще патриархальных), изображенных участниками историч. конфликта, связанного со сменой социальных укладов в ходе нац. развития: объективный Ю. исторического колорита характеров и страстей вошел составной частью в созданный В. Скоттом жанр историч. романа. Величайший мастер Ю. (но также великий сатирик) Ч. Диккенс начал с «Посмертных записок Пиквикского клуба», наиболее значительного в европ. лит-рах подражания Сервантесу (донкихотская пара Пиквик и Сэмюэль Уэллер), но методом образо-творчества в целом Диккенс чаще продолжал англ. традицию эксцентрич. образов («с коньками») Л. Стерна, придав Ю. более социально заостренный смысл: гениальная изобретательность и недостижимое разнообразие в доводимых нередко до гротеска, но пластически убедительных образах всякого рода чудаков-мономанов и в «лейтмотивах» (по термину В. Дибелиуса) портретов и языка. В зависимости от «пафоса» образа мономания или лейтмотив обретает у Диккенса сатирич. смысл («хищный» блеск зубов Каркера в «Домби и сыне»), эффект Ю. трогательного (галстуки Тутса, влюбленного во Флоренс Домби) или любой иной тональности, но так или иначе само многообразие личных форм чудачества и индивидуальных лейтмотивов направлено (нередко в форме беспомощного протеста) против нивелирующих стереотипов бурж. норм.

Необозримы все разновидности Ю. в лит-ре 20 в. — от традиционных, восходящих к лит-ре Возрождения и национально характерных (санчопансовский образ «бравого солдата Швейка» К. Чапека, раблезианский «Кола Брюньон» Р. Роллана) до «авангардистских» (в дадаизме, сюрреализме или «комедии абсурда»).

В рус. лит-ре 19 в. юмором обычно отмечен патриархально-нац. колорит нар. образов — нередко как параллель «интеллигентному» герою: от А. С. Пушкина (Савельич, капитанша в «Капитанской дочке») и М. Ю. Лермонтова (Максим Максимыч в «Герое нашего времени») до Н. С. Лескова и реже — у Л. Н. Толстого (Аким во «Власти тьмы»). Многообразен и в высшей степени самобытен юмор Н. В. Гоголя — от «Вечеров на хуторе...», в к-рых комическое еще восходит к народно-праздничному смеху, и укр. колорита «героического» Ю. «Тараса Бульбы» до причудливого гротеска «Носа», идиллич. Ю. «Старосветских помещиков» и грустного Ю. «Шинели». Ю. в самых разл. функциях и оттенках присущ Ф. М. Достоевскому — в авторской речи, в образах трогательных (Макар Девушкин из «Бедных людей»), саркастических (чёрт Ивана Карамазова, персонажи «Бесов»), шутовских (капитан Лебядкин из «Бесов») и возвышенных (князь Мышкин из «Идиота»). Ю. пронизаны рассказы и пьесы А. П. Чехова («Душечка», «Каштанка» и др.), а в нач. 20 в. — нек-рые рассказы В. Г. Короленко, А. М. Ремизова, проза А. Белого. Замечат. образцы разл. видов Ю. в сов. лит-ре — у И. Бабеля, М. Зощенко, М. Булгакова, А. Платонова.

Илл. см. на вклейке к стр. 929—930.

Лит.: Гегель, Эстетика, т. 2, М., 1969; Бергсон А., Смех в жизни и на сцене, СПБ, 1900; Саккетти Л., Эстетика в общедоступном изложении, т. 2, 2 изд., П., 1917; Дибелиус В., Лейтмотивы у Диккенса, в сб.: Проблемы лит. формы, Л., 1928; Бахтин М. М., Творчество Ф. Рабле и нар. культура средневековья и Ренессанса, М., 1965; Пинский Л., Комедии и комическое начало у Шекспира. Шекспировский сборник, М., 1968; Jean Paul, Die Vorschule der Aesthetik, 2 Aufl., 3 Abt., Stutg. — Tübingen, 1813; Bahnsen J., Das Tragische als Wertgesetz und der Humor als ästhetische Gestalt des Metaphysischen, Lpz., 1877; Lipps Th., Komik und Humor, 2 Aufl., Lpz., 1922; Höffding H., Humor als Lebensgefühl, 2 Aufl., Lpz., 1930; Radermacher L.,

1018

Weinen und Lachen, 1947; Aubouin E., Les genres du risible, Marseille, 1948; Plessner H., Lachen und Weinen, Bern, 1950; Preisendanz W., Humor als dichterische Einbildungskraft, Münch., 1963; Grotjahn M., Beyond laughter; humor and the subconscious, N. Y., 1966.

Л. Е. Пинский.


просмотров: 159
Search All Ebay* AU* AT* BE* CA* FR* DE* IN* IE* IT* MY* NL* PL* SG* ES* CH* UK*
The Alchemist by Paulo Coelho (2014, eBooks)

$19.37
End Date: Saturday Jun-2-2018 22:22:21 PDT
Buy It Now for only: $19.37
|
Monster Girl Encyclopedia, Hardcover by Cross, Kenkou

$7.99
End Date: Thursday Jun-14-2018 1:54:02 PDT
Buy It Now for only: $7.99
|
Before We Were Yours by Lisa Wingate (2017, eBooks)

$9.99
End Date: Sunday May-27-2018 23:50:41 PDT
Buy It Now for only: $9.99
|
The Alchemist

$7.99
End Date: Saturday Jun-16-2018 1:24:16 PDT
Buy It Now for only: $7.99
|
The Favorite Sister by Jessica Knoll (2018, eBooks)

$175.00
End Date: Saturday Jun-23-2018 19:54:51 PDT
Buy It Now for only: $175.00
|
Star Wars: Last Shot Convention Edition Daniel Jose Older Signed

$7.99
End Date: Thursday Jun-14-2018 2:17:21 PDT
Buy It Now for only: $7.99
|
Little Fires Everywhere by Celeste Ng (2017, eBooks)

$7.99
End Date: Saturday Jun-16-2018 1:22:42 PDT
Buy It Now for only: $7.99
|
The Cast : A Novel by Danielle Steel (2018, eBooks)

$7.99
End Date: Thursday Jun-14-2018 22:01:34 PDT
Buy It Now for only: $7.99
|
`Женщина спасает мужчину`. Юмор.

$48.72
End Date: Jun-19 12:29
Buy It Now for only: US $48.72
Buy it now |
Гравюра `Фронтис-пис` Юмор.

$16.24
End Date: Jun-19 12:30
Buy It Now for only: US $16.24
Buy it now |
Старинная литография с ручной раскраской `Истинное лицо поэтов (юмор, сатира,...

$32.48
End Date: Jun-19 12:30
Buy It Now for only: US $32.48
Buy it now |
1917 Imperial Russia Satire Humor Russian Magazine ВСЕМИРНЫЙ ЮМОР #12

$39.00
End Date: May-26 21:39
Buy It Now for only: US $39.00
Buy it now |
Search All Amazon* UK* DE* FR* JP* CA* CN* IT* ES* IN* BR* MX
Search Results from «Озон» Художественная литература, новинки.
 
Генри Марш Не навреди. Истории о жизни, смерти и нейрохирургии Do No Harm: Stories of Life, Death, and Brain Surgery
Не навреди. Истории о жизни, смерти и нейрохирургии
Совершая ошибки или сталкиваясь с чужими, мы успокаиваем себя фразами "Человеку свойственно ошибаться". Но утешают ли они того, кто стал жертвой чужой некомпетентности? И утешают ли они врача, который не смог помочь?
Нам хочется верить, что врач непогрешим на своем рабочем месте. В операционной всемогущ, никогда не устает и не чувствует себя плохо, не раздражается и не отвлекается на посторонние мысли. Но каково это на самом деле - быть нейрохирургом? Каково знать, что от твоих действий зависит не только жизнь пациента, но и его личность - способность мыслить и творить, грустить и радоваться?
Рано или поздно каждый нейрохирург неизбежно задается этими вопросами, ведь любая операция связана с огромным риском. Генри Марш, всемирно известный британский нейрохирург, раздумывал над ними на протяжении всей карьеры, и итогом его размышлений стала захватывающая, предельно откровенная и пронзительная книга, главную идею которой можно уложить в два коротких слова: "Не навреди".

...

Цена:
380 руб

Алексей Сальников Петровы в гриппе и вокруг него
Петровы в гриппе и вокруг него
Алексей Сальников родился в 1978 году в Тарту. Публиковался в альманахе "Вавилон", журналах "Воздух", "Урал", "Волга". Автор трех поэтических сборников. Лауреат премии "ЛитератуРРентген" (2005), финалист "Большой книги" и "НОС". Живет в Екатеринбурге."Пишет Сальников как, пожалуй, никто другой сегодня, а именно — свежо, как первый день творения. На каждом шагу он выбивает у читателя почву из-под ног, расшатывает натренированный многолетним чтением “нормальных” книг вестибулярный аппарат.Все случайные знаки, встреченные гриппующими Петровыми в их болезненном полубреду, собираются в стройную конструкцию без единой лишней детали. Из всех щелей начинает сочиться такая развеселая хтонь и инфернальная жуть, что Мамлеев с Горчевым дружно пускаются в пляс, а Гоголь с Булгаковым аплодируют.Поразительный, единственный в своем роде язык, заземленный и осязаемый материальный мир и по-настоящему волшебная мерцающая неоднозначность (то ли все происходящее в романе — гриппозные галлюцинации трех Петровых, то ли и правда обнажилась на мгновение колдовская изнанка мира) — как ни посмотри, выдающийся текст и настоящий читательский праздник".Галина Юзефович....

Цена:
404 руб

Олдос Хаксли О дивный новый мир Brave New World
О дивный новый мир
О ДИВНЫЙ НОВЫЙ МИР - изысканная и остроумная антиутопия о генетически программируемом "обществе потребления", в котором разворачивается трагическая история Дикаря - "Гамлета" этого мира....

Цена:
137 руб

Михаил Ширвиндт Мемуары двоечника
Мемуары двоечника
Автор книги - известный продюсер и телеведущий Михаил Ширвиндт, сын всеми любимого актера Александра Ширвиндта. Его рассказ - настоящее сокровище на полке книжных магазинов. Никаких шаблонов и штампов - только искренние и честные истории. Александр Ширвиндт. При упоминании этого имени у каждого читателя рождается ассоциация с глубоким и умным юмором. Яблоко упало недалеко от яблони, и книга Ширвиндта Михаила пропитана все тем же юмором, иронией, - и, что особенно ценно, самоиронией. Видимо, это в семье родовое. С первых страниц книги автор приводит вас в свой дом, свою жизнь. Он рассказывает о ней без прикрас, не позируя и не стараясь выглядеть лучше, чем он есть. В книге, кроме семьи Ширвиндтов, вы встретитесь со многими замечательными людьми, среди которых Гердты, Миронов, Державин, Райкин, Урсуляк и другие. Автор доверил вам свою жизнь. Читайте ее, смейтесь, сопереживайте, учитесь на опыте и жизненных историях этой неординарной семьи....

Цена:
642 руб

Халед Хоссейни Бегущий за ветром The Kite Runner
Бегущий за ветром
Ошеломляющий дебютный роман, который уже называют главным романом нового века, а его автора - живым классиком. "Бегущий за ветром" - проникновенная, пробирающая до самого нутра история о дружбе и верности, о предательстве и искуплении. Нежный, тонкий, ироничный и по-хорошему сентиментальный, роман Халеда Хоссейни напоминает живописное полотно, которое можно разглядывать бесконечно.
Амира и Хасана разделяла пропасть. Один принадлежал к местной аристократии, другой - к презираемому меньшинству. У одного отец был красив и важен, у другого - хром и жалок. Один был запойным читателем, другой - неграмотным. Заячью губу Хасана видели все, уродливые же шрамы Амира были скрыты глубоко внутри. Но не найти людей ближе, чем эти два мальчика. Их история разворачивается на фоне кабульской идиллии, которая вскоре сменится грозными бурями. Мальчики - словно два бумажных змея, которые подхватила эта буря и разметала в разные стороны. У каждого своя судьба, своя трагедия, но они, как и в детстве, связаны прочнейшими узами.
Роман стал одним из самых ярких явлений в мировой литературе последних лет. В названии своей книги писатель вспоминает традиционную забаву афганских мальчишек - сражения бумажных змеев. Победить соперников и остаться в одиночестве парить в бездонном синем небе - настоящее детское счастье. Ты бежишь за змеем и ветром, как бежишь за своей судьбой, пытаясь поймать ее. Но поймает она тебя....

Цена:
428 руб

Эльчин Сафарли Когда я вернусь, будь дома
Когда я вернусь, будь дома
Теперь я отчетливее ощущаю вечность жизни. Никто не умрет, и те, кто любил друг друга в одной жизни, непременно встретятся после. Тело, имя, национальность - все будет иным, но нас притянет магнитом: любовь связывает навсегда. А пока что я проживаю жизнь - люблю и, бывает, устаю от любви. Запоминаю мгновения, бережно храню в себе эту память, чтобы завтра или в следующей жизни обо всем написать.

...

Цена:
448 руб

Ю Несбё Красношейка Rodstrupe
Красношейка
Норвежскими неонацистскими группировками железной рукой управляет некто, скрывающийся под именем Принц. Инспектор полиции Харри Холе заподозрил, что Принц связан с силовыми структурами, и эта догадка стоила жизни его напарнице. Между сегодняшними скинхедами и теми, кто полвека назад воевал в дивизиях Гитлера, обнаруживается и другая связь. Мстительный призрак явился из прошлого, и мирный Осло потрясают кровавые расправы, но это лишь начало. Настоящий теракт намечен на День Конституции......

Цена:
136 руб

 Москва: место встречи
Москва: место встречи
Сборник "Москва: место встречи" объединил 32 произведения мастеров современной прозы, созданные специально для этой книги. У каждого автора - своя Москва и свои истории, с нею связанные. И хотя порой авторы прогуливаются по одним и тем же улицам, заходят в одни и те же дома, каждый видит город по-своему.
Миуссы Людмилы Улицкой и Ольги Трифоновой, Ленгоры Дмитрия Быкова, ВДНХ Дмитрия Глуховского и Юрия Арабова, Таганка Александра Минкина, Неглинная Евгения Бунимовича, Пречистенка Ольги Вельчинской, Сретенка Вероники Долиной и Татьяны Щербины, "тучерез" в Гнездниковском переулке Марины Москвиной, Рождественка Андрея Макаревича, Пушкинская Марины Бородицкой, Матвеевское (оно же Ближняя дача) Александра Архангельского, Тушино Дмитрия Данилова, Ходынка Владимира Шарова, Тверские-Ямские Владимира Березина, Автозаводская Алексея Варламова, Новый Арбат Глеба Шульпякова, Аэропорт Олега Фочкина, Фрунза Марии Голованивской, Ордынка Сергея Шаргунова…
Благодаря сборнику у читателя появилась счастливая возможность прогуляться по столице в компании с любимым автором. Каждый пишет о своей Москве, а вместе эти рассказы и эссе сплетаются в причудливую мозаику из историй, воспоминаний, сожалений, радостных встреч и счастливых событий. Книга иллюстрирована акварелями московской художницы Алёны Дергилёвой.

Цитата:

"Ленинские горы находятся под непосредственным покровительством самого главного хозяина, они надежно защищены от вмешательств, и жизнь тут представлена в истинной своей полноте: роскошное рыжее осыпание в сентябре-октябре, прелестная влюбленность в апреле, летняя страсть, зимняя сыпучая мягкость и всегда тайна. Очень правильно вышло, что я тут неподалеку живу. В любом другом месте еще неизвестно, что бы из меня получилось".

Дмитрий Быков



"Тогда это казалось чем-то обычным, само собой разумеющимся, и то ликование, которое ты испытывал, когда взлетал на качелях над Москвой, проносился в небе на самокате или пел в хоре, паря над городом, считалось обычным делом. Но через много лет я узнавала это ощущение в приступе вдохновения, в объятиях возлюбленного или взбираясь по отрогам высоких Гималаев, чувствуя под собой горячую спину лошади, всплывая к облакам на аэростате или прижимая к груди свою только что вышедшую из типографии книгу, новорожденного сына… и дальше по списку".

Марина Москвина



Ключевые слова: Москва, Москва место встречи, проза, мемуары, русская литература, русская проза, рассказы, эссе, иллюстрации, акварели, рассказы о Москве, Миуссы, Людмила Улицкая, Ольга Трифонова, Ленгоры, Дмитрий Быков, ВДНХ, Дмитрий Глуховский, Юрий Арабов, Таганка, Александр Минкин, Неглинная, Евгений Бунимович, Пречистенка, Сретенка, Вероника Долина, Татьяна Щербина, Марина Москвина, Рождественка, Андрей Макаревич, Пушкинская, Марина Бородицкая, Матвеевское, Александр Архангельский, Тушино, Дмитрий Данилов, Ходынка, Владимир Шаров, Тверские-Ямские, Владимир Березин, Автозаводская, Алексей Варламов, Новый Арбат, Глеб Шульпяков, Аэропорт, Олег Фочкин, Ордынка, Сергей Шаргунов....

Цена:
448 руб

Франк Тилье Фантомная память
Фантомная память
Молодая женщина задыхаясь, бежит сквозь грозу. На ее ладони вырезано «Пр вернулся». Она не знает, ни какой сейчас день недели, ни какой месяц. Думает, что ее мать жива, а та давно покончила с собой. Люси Энебель, лейтенант полиции, пытается понять, кто эта женщина, что значат слова, вырезанные на ее коже, и откуда у нее на запястьях следы веревки. Ключ к разгадке следует искать в памяти героини, но воспоминания у нее исчезают скорее, чем следы на песке под волной прибоя… Четыре минуты – ровно столько отпущено любому воспоминанию. Потом все стирается.
Впервые на русском триллер Франка Тилье «Фантомная память»....

Цена:
360 руб

Джулиан Феллоуз Тени прошлого
Тени прошлого
Благодаря своему другу Дэмиан попадает в высший свет, где сразу же становится душой общества. Приглашения на балы, вечеринки, пикники и праздники в загородных имениях следуют одно за другим. Девушки готовы на все лишь бы привлечь внимание остроумного и красивого молодого человека. Почти сорок лет спустя смертельно больного, одинокого, но очень богатого Дэмиана гложет одна мысль: кому завещать свое состояние? Его бывший друг, а ныне заклятый враг соглашается найти женщину, письмо которой утверждало, что она родила ребенка от Дэмиана. Отправляясь на поиски, рассказчик сталкивается не только с прошлым Дэмиана, но и со своим собственным… Впервые на русском языке!...

Цена:
449 руб

2008 Copyright © BookPoster.ru Мобильная Версия v.2015 | PeterLife и компания
Пользовательское соглашение использование материалов сайта разрешено с активной ссылкой на сайт
Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100 Яндекс.Метрика Яндекс цитирования