Информация по зарубежной литературе
Метаметафора как творческий прием Ф. Кафки

Метаметафора как творческий прием Ф. Кафки

Франц Кафка - писатель замечательный, только очень странный. Может быть, самый странный из тех, что творили в 20-м столетии. И странен он не в последнюю очередь тем, что его прижизненная и посмертная судьба необыденностью своей ничуть не уступает его же сочинениям. Кто-то видит в нем иудейского вероучителя, а кто-то – экзистенциалистского пророка, кто-то – авангардиста, а кто-то – консерватора, кто-то ищет ключ к его тайнам в психоанализе, а кто-то – в анализе семиотическом или структуральном. Но реальный Кафка всегда как бы выскальзывает из границ четкого мироощущения.

Многочисленные литературные школы сменяли друг друга, соперничали между собой- это было время бесчисленных "измов". Зрелые годы Кафки пришлись на период становления искусства экспрессионизма - яркого, шумного, кричащего, протестующего. Как и экспрессионисты, Кафка в своем творчестве разрушал традиционные художественные представления и структуры. Но его творчество нельзя отнести ни к одному из "измов", скорее он соприкасается с литературой абсурда, но тоже чисто внешне. Стиль Кафки абсолютно не совпадает с экспрессионистическим, так как его изложение подчеркнуто суховато, аскетично, в нем отсутствуют какие-либо метафоры и тропы.

В связи с этим так много точек зрения на его произведения, так много способов прочтения и так мало обстоятельных монографий, посвященных его творчеству, так мало исследователей, которые не побоялись бы погрузиться в сложный, метафизический мир его сочинений.

Темой для данной работы послужила, в общем-то, еще не исследованная никем проблема: “Метаметафора в творчестве Ф. Кафки”, тем сложнее и интереснее представляется данная работа. Ни один из исследователей не упоминает о данном приеме относительно творчества Кафки, но каждый говорит о некой“ кафкиаде”, которая принадлежит “высокому” стилю, поскольку в ней ярко выражена метафизическая природа смеха, метафизическая природа абсурда и т.д.

Каково же определение метаметафоры? “Мистериальная метафора” - можно использовать такое словосочетание для определения метаметафоры. В “Евангелии от Фомы” есть такие слова Христа: “Когда вы сделаете единое как многое - многое как единое, верх как низ - низ как верх, внутреннее как внешнее, внешнее как внутреннее, тогда вы войдете в Царствие”. Некоторые исследователи считают это высказывание самым полным описанием метаметафоры. Синонимами этого слова являются такие слова, как “выворачивание” или “инсайдаут”. Примером данного явления может служить такое высказывание: “Человек - это изнанка неба / Небо - это изнанка человека”. Этот пример взят из стихотворения К. Кедрова “Компьютер любви”. Творчество этого и некоторых других поэтов – наших современников – вписывается в направление под символическим названием “метареализм”, появившееся в 80 – 90-х годах нашего столетия в отечественной литературе, и полностью основанное на таких приемах, как метаметафора, метабола и др.

“Мета” - по-гречески "за" чем-либо, "после", то есть это нечто более глубокое, более завуалированное, чем метаметафора. Метаметафоризм есть сгущенная, тотальная метафора, по сравнению с которой обычная метафора должна выглядеть частичной и робкой. Метаметафора - это метафора, где каждая вещь – вселенная. Этот прием способствует созданию нового пространства – “метареальности”.

“Метареальность” - это реальность, открываемая за метафорой, на той почве, куда метафора переносит свой смысл, а не в той эмпирической плоскости, откуда она его выносит. Метафоризм играет со здешней реальностью, метареализм пытается всерьез постигнуть иную. Метареализм - это реализм метафоры как метаморфозы, постижение реальности во всей широте ее переносов и превращений.

Метафора четко делит мир на сравниваемое и сравнивающее, на отображаемую действительность и способ отображения. Метабола - это целостный мир, не делимый надвое, но открывающий в себе множество измерений.

Метареализм можно попытаться определить как способ изображения в постоянном преобразовании, метаморфозе, трансформации - как стремление изобразить прорастание и присутствие вечного в реальном, нынешнем, причем связующая ткань и должна быть создана, она и есть незримая цель - это и есть "мета". Теперь становится понятной цель Кафки, которую он, видимо, хотел достичь, например, в новелле “Превращение”. Для "мета" важнейшей изобразительной основой является не язык, а логос - более широкое понятие, где контекст, смысл или недооформившаяся в языке структура ощущения первичны. Мир произведений Кафки – это переплетение многих реальностей, связанных непрерывностью внутренних переходов и взаимопревращений. Художник исходит из принципа единомирия, предполагает взаимопроникновение реальностей, а не отсылку от одной, "мнимой" или "служебной", к другой - "подлинной". Созерцание художника фиксируется на таком плане реальности, где "это" и "то" суть одно".

Кафка, изображая душевный мир героя, который являлся для него чем-то вроде терра инкогнита, пытался сделать так, чтобы каждый шаг грозил неожиданными открытиями, за которыми грезились бы еще более грандиозные пространства - сейчас это обозначили бы термином “виртуальная реальность”.

Сверхъестественные обстоятельства застают героев Кафки врасплох, в самые неожиданные для них моменты, в самые неудобные место и время, заставляя испытывать “страх и трепет” перед бытием. Из произведения в произведения живописуется история человека, оказавшегося в центре метафизического противоборства сил добра и зла, но не сознающего возможности свободного выбора между ними, своей духовной природы и тем самым отдающего себя во власть стихий.

Когда мы говорим “реальность”, мы имеем в виду все в совокупности - усредненную пробу смеси из миллиона индивидуальных реальностей. Абсурдный герой обитает в абсурдном мире, но трогательно и трагически бьется, пытаясь выбраться из него в мир человеческих существ, - и умирает в отчаянии.

Через все творчество Кафки проходит постоянное балансирование между естественным и необычайным, личностью и вселенной, трагическим и повседневным, абсурдом и логикой, определяя его звучание и смысл. Нужно помнить об этих парадоксах и заострять внимание на этих противоречиях, чтобы понять абсурдное произведение. Произведениям Кафки присуща естественность - это категория, трудная для понимания. Есть произведения, где события кажутся естественными читателю, но есть и другие (правда, они встречаются реже), в которых сам персонаж считает естественным то, что с ним происходит. Имеет место странный, но очевидный парадокс: чем необыкновеннее приключения героя, тем ощутимее естественность рассказа. Это соотношение пропорционально необычности человеческой жизни и той естественности, с которой он ее принимает. Роман “Процесс” в данном отношении особенно показателен. Герой Ф. Кафки осужден. Он узнает об этом в начале романа. Судебный процесс преследует его, но если Йозеф К. и пытается прекратить дело, то все свои попытки он совершает без всякого удивления. Мы никогда не перестанем изумляться этому отсутствию удивления. Именно такое противоречие и является первым признаком абсурдного произведения. Сознание через конкретное отражает свою духовную трагедию; оно может сделать это лишь при помощи вечного парадокса, который позволяет краскам выразить пустоту, а повседневным жестам – силу вечных стремлений.

Метаметафора обнаруживается в наложении двух миров, в столкновении чего-то неестественного с реальным, то есть в абсурдной ситуации. Но осознать наличие этих двух миров - значит уже начать разгадывать их тайные связи. У Ф. Кафки эти два мира - мир повседневной жизни и фантастический. Кажется, что писатель постоянно находит подтверждение словам Ницше: “Великие проблемы ищите на улице”. Тут точка соприкосновения всех литературных произведений, трактующих человеческое существование, - вот в чем основная абсурдность этого существования и в то же время его неоспоримое величие. Здесь оба плана совпадают, что естественно. Оба отражают друг друга в нелепом разладе возвышенных порывов души и преходящих радостей тела. Абсурд в том, что душа, помещенная в тело, бесконечно совершеннее последнего. Желающий изобразить эту абсурдность должен дать ей жизнь в игре конкретных параллелей. Именно так Ф. Кафка выражает трагедию через повседневность, а логику через абсурд. В произведениях абсурда скрытое взаимодействие соединяет логическое и повседневное. Вот почему герой “Превращения” Замза по профессии коммивояжер, а единственное, что угнетает его в необычном превращении в насекомое, - это то, что хозяин будет недоволен его отсутствием. У Замзы вырастают лапы и усики, позвоночник сгибается в дугу. Нельзя сказать, что это его совсем не удивляет, иначе превращение не произвело бы никакого впечатления на читателя, но лучше сказать, что происшедшие с Замзой изменения доставляют ему лишь легкое беспокойство. Все искусство Ф. Кафки в этом нюансе.

Чтобы выразить абсурд, Ф. Кафка пользуется логической взаимосвязью. Мир Ф. Кафки - это в действительности невыразимая метаметафорическая вселенная, где человек позволяет себе болезненную роскошь “ловить рыбу в ванне, зная, что там он ничего не поймает”.

Искусство Кафки - искусство пророческое. Поразительно точно изображенные странности, коими так наполнена воплощенная в этом искусстве жизнь, читатель должен понимать не более как знаки, приметы и симптомы смещений и сдвигов, наступление которых во всех жизненных взаимосвязях писатель чувствует, не умея, однако, в этот неведомый и новый порядок вещей себя “вставить”. Так что ему ничего не остается, кроме как с изумлением, к которому, впрочем, примешивается и панический ужас, откликаться на те почти невразумительные искажения бытия, которыми заявляет о себе грядущее торжество новых законов. Кафка настолько этим чувством полон, что вообще невозможно помыслить себе ни один процесс, который в его описании – например, всего-навсего процесс юридического расследования в романе “Процесс” - не подвергся бы искажениям. Иными словами, все, что он описывает, призвано “давать показания” отнюдь не о себе, а о чем-то ином. Сосредоточенность Кафки на этом своем главном и единственном предмете, на искажении бытия, может вызвать у читателя впечатление мании, навязчивой идеи.

На протяжении всего романа “Замок” неустанно, всеми средствами обрисовывается и всеми красками расцвечивается гротескная несоизмеримость человеческого и трансцендентного, безмерность божественного, чуждость, зловещность, нездешняя алогичность, нежелание высказать себя, жестокость, безнравственность высшей власти.

Кафку считают религиозным юмористом, потому и благодаря тому, что безмерность надмирного, его непонятность и недоступность человеческому разумению он изображает не патетически-помпезно, не посредством грандиозного восхождения в царство возвышенного, как это обычно пытаются делать поэты, а видит и описывает как какой-то австрийский госархив с его велеречиво-мелочной, вязкой, недоступной и непредсказуемой бюрократией, с необозримым нагромождением папок и инстанций, с неясной иерархией чиновников, ответственность которых неустановима, - то есть описывает сатирически, но при этом - с самой искренней, доверчивой, неустанно стремящейся проникнуть в непонятное царство Милости покорностью, которая всего лишь выступает в обличье сатиры, а не пафоса.

Особенность Кафки заключается в том, что он, сохранив всю традиционную структуру языкового сообщения, его грамматико-синтаксическую связность и логичность, связность языковой формы, воплотил в это структуре кричащую, вопиющую нелогичность, бессвязность, абсурдность содержания. Специфически кафкианский эффект – все ясно, но ничего не понятно. Но при вдумчивом чтении, осознав и приняв правило его игры, мы можем убедиться, что Кафка немало чего важного рассказал о своем времени. Начать с того, что он абсурд назвал абсурдом и не побоялся воплотить его.

Новелла “Превращение” (1916) ошеломляет читателя с первой же фразы: “Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое”. Сам факт превращения человека в насекомое, так попросту, в классической повествовательной манере сообщенный в начале рассказа, конечно, способен вызвать у читателя чувство эстетического шока; и дело здесь не столько в неправдоподобии ситуации (нас не шокирует, например, тот факт, что майор Ковалев у Гоголя не обнаружил утром у себя на лице носа), сколько, разумеется, в том чувстве почти физиологического отвращения, которое вызывает у нас представление о насекомом человеческих размеров. Будучи как литературный прием вполне законным, фантастический образ Кафки тем не менее кажется вызывающим именно в силу своей демонстративной “неэстетичности”.

Однако представим себе на минуту, что такое превращение все-таки случайность; попробуем примириться на время чтения с этой мыслью, забыть реальный образ гипернасекомого, и тогда изображенное Кафкой дальше предстанет странным образом вполне правдоподобным, даже обыденным. Дело в том, что в рассказе Кафки не оказывается ничего исключительного, кроме самого начального факта. Суховатым лаконичным языком повествует Кафка о вполне понятных житейских неудобствах, начавшихся для героя и для его семейства с момента превращения Грегора. Все это связано с некоторыми биографическими обстоятельствами жизни самого Кафки.

Он постоянно ощущал свою вину перед семьей – перед отцом прежде всего; ему казалось, что он не соответствует тем надеждам, которые отец, владелец небольшой торговой фирмы, возлагал на него, желая видеть сына преуспевающим юристом и достойным продолжателем семейного торгового дела. Комплекс вины перед отцом и семьей – один из самых сильных у этой в самом точном смысле слова закомплексованной натуры, и с этой точки зрения новелла “Превращение” - грандиозная метафора этого комплекса. Грегор – жалкое, бесполезное разросшееся насекомое, позор и мука для семьи, которая не знает, что с ним делать.

Однако если творчество Кафки было б только самобичеванием, только изживанием сугубо личных комплексов, едва ли оно бы получило такой мировой резонанс. Последующее поколение читателей снова и снова приходили в ошеломление от того, сколь многие черты общественного бытия 20-го века пророчески предсказал Кафка в своих произведениях. Рассказ “В исправительной колонии”, например, сейчас прочитывается как страшная метафора изощренно-бездушного, механической бесчеловечности фашизма и всякого тоталитаризма вообще. Атмосфера его романов “Процесс” и “Замок” воспринимается как грандиозная метафора – метаметафора - столь же бездушного и механического бюрократизма.

То, как Кафка показал абсурдность и бесчеловечность тотальной бюрократизации жизни в 20-ом веке, поразительно. И ведь наверняка такой степени обесчеловечивания общественного механизма европейское общество времен Кафки не знало, если и знало, то, видимо, только в нацистской Германии. Так что здесь какой-то поистине необыкновенный дар смотреть в корень, предвидеть будущее развитие определенных тенденций. И вот тут-то Кафка, между прочим, на какой-то момент соприкасается с устремлениями экспрессионистов: это они мечтали в своем искусстве понимать не единичные явления, а законы; мечтали, но не осуществили этой мечты, а вот Кафка именно ее и осуществил – его сухая, жесткая, без метафор, без тропов, как бы лишенная плоти проза и есть воплощение формулы современного бытия, его самого общего закона; конкретные числа и конкретные варианты могут быть разными, но суть – одна, и она выражается формулой. С чисто художественной, технической стороны Кафка достигает такого эффекта прежде всего с помощью вполне определенного приема. Это прием материализации метафор, причем метафор так называемых языковых, уже стершихся, тех, чей переносный смысл уже не воспринимается. Когда мы говорим, например, о том или ином человеке – “он потерял человеческий облик”, либо о том или ином явлении – “это чистый абсурд”, или “это уму непостижимо”, или “это как кошмарный сон”, мы, по сути, пользуемся такими языковыми метафорами, прибегаем к смыслу не буквальному, а переносному, образному. Мы понимаем, что облик-то все-таки человеческий, а не лошадиный, не собачий и т. д.; и выражение “уму непостижимо” всего лишь есть сгущение нашего впечатления от какого-либо события; потому что, попроси кто-нибудь нас в следующую минуту рассказать о причинах этого события, мы все-таки объяснение-то дадим; пусть свою версию, но все-таки мы предполагаем всегда, что нашему уму это все же доступно. Кафка последовательно материализует именно эту умунепостижимость, абсурдность, фантасмогоричность. Что больше всего озадачивает в его прозе – это снова и снова всплывающая алогичность, неправдоподобность причинно-следственных сцеплений; особенно это заметно, когда неизвестно откуда вдруг по ходу дела появляются предметы и люди, которых здесь просто не должно быть. Многие исследователи отмечали эту особенность повествования у Кафки. Суть в том, что Кафка весь сюжет своего повествования методически строит по принципу, по какому оформляется “сюжетика” сна. И это уже сложно назвать метафорой. Если вы припомните свои сны, то вы обнаружите, что в сон сразу же вливается то, о чем или ком вы подумали. Все новое сцепляется с другими предметами и явлениями так, как в реальности не может быть.

В обычном, нормальном мире человек, бодрствуя, живет в мире логических причинно-следственных связей, во всяком случае так считает. Ему все привычно и объяснимо, а вот засыпая, человек уже погружен в сферу алогизма. Художественный трюк Кафки в том, что у него все наоборот. У него алогизм и абсурд начинается, когда человек просыпается.

Главный мотив творчества Ф. Кафки – отчуждение человека, его одиночество – полностью раскрываются в его произведениях. В трех романах Кафки – “Америка”, “Замок”, “Процесс” - речь идет о все более тяжелых формах смертельного одиночества. Чем более одинок герой, тем тяжелее его судьба. Карл Россман – герой романа “Америка” - еще только затеривается в перипетиях судьбы; судьба героя “Замка” зашла в тупик, он становится отверженным; Йозеф К. – уже преследуемое животное, доведенное до гибели. В первом романе одиночество - еще пока общественное явление, конкретное; во втором – символическое, “метафизическое”, но еще достаточно хорошо ощутимы его конкретные общественные взаимосвязи; в третьем – полностью “метафизическое”, абстрактное, символическое, в реальной жизни совершенно невозможное и абсурдное.

В заключение можно отметить, что метаметафора в творчестве Франца Кафки является не отдельно взятым тропом, а приемом, с помощью которого происходит организация того или иного текста. Метаметафора заключена в самой идее произведения, то есть в превращении Грегора Замзы в насекомое или беспричинный арест Йозефа К. и т.д. С помощью метаметафоры художник добивается необыкновенного эффекта: какой-то абсурдностью, нелепостью он заставляет задумываться над главными законами бытия, над трагичностью человеческой судьбы, над существованием каких-то высших сил, управляющих жизнью людей.

 

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАНЫХ ИСТОЧНИКОВ

 

1. Анализ стилей зарубежной художественной и научной литературы. М., 1986. Вып. 5.

2. Аристов В. Заметки о “мета”.//Арион: Журнал поэзии. М., 1997. Вып. 4 (16).

3. Батай Ж. Литература и Зло. М., 1994.

4. Бланшо М. От Кафки к Кафке. М., 1998.

5. Давид К. Франц Кафка. Харьков, 1998.

6. Карельский А. Лекция о творчестве Франца Кафки.// Иностранная литература. 1995. № 8.

7. Литературные манифесты от символизма до наших дней./ Сост. С. Джимбинов. М., 2000.

8. Манн Т. В честь поэта.// Нева. 1993. № 7.

9. Матран Л. Актуален ли Кафка?// Вопросы философии. 1975. № 9.

10. Набоков В.В. Лекции по зарубежной литературе. М., 1998.

11. Филологические исследования. М., 1990.

Авгуры. Улыбка авгура - Авгурами в древнем Риме назывались жрецы, толковавшие волю богов по полету и крику птиц. Оратор, писатель и политический деятель древнего Рима Марк Туллий Цицерон (106 — 43 гг. до н. э.) в своей книге «О гадании» рассказывает, что, обманывая веривших в их предсказания, авгуры при встрече друг с другом едва удерживались от смеха. Поэтому слово «авгуры» получило переносное значение: люди, обращающие в тайну свои познания , излагающие их непонятным, языком, пользуясь терминами, известными только узкому кругу специалистов. Выражение: улыбаться, смеяться подобно авгурам», применяется к людям, сознательно вводящим в заблуждение других и узнающим друг в друге обманщиков
Аккуратность-вежливость королей - Выражение это, цитируемое часто по-французски L exactitude est la politesse des rois, приписывается французскому королю Людовику XVIII.
Search Results from eBay
=====
=====
Количество просмотров страницы: 1075
Search Results from «Озон» Художественная литература, анонсы.
 
Э.-Э. Шмитт Человек, который видел сквозь лица
Человек, который видел сквозь лица
Небольшой бельгийский городок Шарлеруа потрясен кровавым терактом. Взрыв на паперти собора унес немало жертв. Подозревают, что за ним стоят религиозные фанатики. Огюстен, бездомный юноша, которому удалось получить стажировку в местной газете, оказывается вовлеченным в эти события. Пытаясь доказать свою пригодность к журналистике, он начинает собственное расследование. Незаметный, выросший в приюте паренек наделен уникальным даром - видеть крошечные существа, парящие над людьми. Кто это - ангелы, демоны, воспоминания, быть может, мертвецы, которые не смирились со своей участью?.. Неужто он сходит с ума, или, быть может, он и есть тот мудрец, которому дано расшифровать чужое безумие? Эрик-Эмманюэль Шмитт в присущей ему оригинальной манере продолжает свое исследование духовных тайн человека... Впервые на русском!...

Доминик Сильвен Тени и солнце
Тени и солнце

Героини романа - экс-комиссар полиции Лола Жост и стриптизерша Ингрид Дизель - с успехом расследуют самые запутанные преступления, не забывая об удовольствиях жизни. В Абиджане убит шеф парижской уголовной полиции. Идеальный подозреваемый - его помощник, майор Саша Дюген. Лола Жост и бывшая подруга Дюгена Ингрид затевают поиски настоящего убийцы. Вскоре обе понимают, что и за ними кто-то ведет охоту. Об авторе: Доминик Сильвен родилась в 1957 г. Печатается с 1995 г. С 2005 года, уже больше десяти лет, не расстается со своими любимыми персонажами - экс-комиссаром полиции Лолой Жост и взбалмошной стриптизершей Ингрид Дизель. Популярность писательницы растет вместе с популярностью ее героинь. Два романа этого цикла уже перенесены на телеэкран, книги переведены на десять языков, а их создательница удостоена престижных наград, в числе которых знаменитая "Чернильная кровь" и Гран-при читательниц журнала Elle. "Грязная война" получила премию авторитетного парижского журнала Lire "Лучший детектив года". Цитата: У Сильвен есть что-то от Рэймонда Чандлера в изображении Лолы Жост, дань Агате Кристи в неожиданных поворотах сюжета и очарование Сименона в картинках Парижа. - Herald Scotland Теги: Триллер, детектив, MASTER DETECTIVE

 

...

Фредерик Стендаль Стендаль. Собрание сочинений в 15 томах (эксклюзивное подарочное издание)
Стендаль. Собрание сочинений в 15 томах (эксклюзивное подарочное издание)
Оригинально оформленное подарочное издание. Переплет ручной работы изготовлен из натуральной кожи по старинной европейской технологии XVIII века. Блинтовое и золотое тиснение переплета. Трехсторонний золотой обрез. Каждый том дополняет шелковое ляссе.

Стендаль - один из тех писателей, кто составил славу французской литературы XIX века. Его перу принадлежат "Пармская обитель", "Люсьен Левель", "Ванина Ванини", вершиной же творчества писателя стал роман "Красное и черное"....

И. Н. Юркин Демидовы: Столетие побед
Демидовы: Столетие побед
Книга посвящена жизни и деятельности основателя промышленной династии Никиты Демидова, заложившего основу великой горной империи, его сыновей, при которых она достигла наибольшего расцвета, и внуков, при которых распалась. Биографии большинства героев впервые изложены с такой степенью полноты и точности. Автор, доктор исторических наук, подчеркивая значение созидательной деятельности Демидовых, в то же время далек и от панегирических восхвалений, и от изображения героев кровавыми злодеями. Широко используя документальные (включая привлекаемые впервые) источники, рассказывает о событиях, охватывающих почти столетний период, об отношениях Демидовых с властью (в том числе с Петром Великим), о вкладе представителей рода в развитие Российского государства. Первое издание книги вышло в 2012 году и было удостоено диплома историко-литературной премии "Александр Невский"....

 Легенды Белого дела
Легенды Белого дела

С. А. Шаргунов Погоня за вечной весной
Погоня за вечной весной

В книге представлена первая подробная биография выдающегося прозаика и поэта, тонкого мастера слова Валентина Петровича Катаева, лишенная идеологической предвзятости. Немногие знают, что писатель происходил из старинного священнического рода, среди его близких родственников были архиепископы - новомученики. Герой Соцтруда Катаев был в свое время белым офицером, учеником Бунина, сидел в расстрельном подвале Одесской губчека... Писателю Сергею Шаргунову, опиравшемуся на воспоминания, архивные документы, мемуарную и биографическую литературу, блестяще удалось воссоздать непростую, отчасти таинственную, тесно сплетенную с литературным творчеством жизнь Валентина Катаева - сложного и противоречивого человека, глубоко вовлеченного в исторические события ХХ века.

...

А. А. Русакова Зинаида Серебрякова
Зинаида Серебрякова
Лишь раз увидев портреты кисти Зинаиды Евгеньевны Серебряковой, их невозможно спутать с произведениями других авторов. Не получив серьезного художественного образования, она соединила в себе гены известных творческих семей Бенуа и Лансере и была фанатично предана искусству. В ее творчестве лиричные женские и детские портреты соседствуют с монументальными картинами, посвященными русским крестьянам. Ее живопись стала известна уже в первое десятилетие XX века, но после вынужденного отъезда во Францию "выпала" из русской художественной культуры, и наши современники начинают постигать ее заново. Доктор искусствоведения А.А.Русакова повествует о судьбе художницы на основании воспоминаний, писем, а также глубокого знания ее творчества.

...

Лорен Вайсбергер Игра на вылет
Игра на вылет
Когда-то Лорен Вайсбергер разнесла в щепки мир высокой моды, глянца и гламура — теперь она грозит развенчать иллюзии большого спорта! Как далеко можно зайти, чтобы завоевать вершину спортивного Олимпа? Любимица Америки, молодая теннисистка Чарли Сильвер продала душу дьяволу, став подопечной легендарного тренера Тодда Фелтнера, скандально известного своим тщеславием и невыносимым характером. Тодд загорелся идеей превратить тихую и скромную девушку в королеву глянца, навязывая ей образ селебрити. Теперь с ней работают лучшие модельеры и стилисты, она — своя в мире закрытых VIP-вечеринок, благотворительных приемов и тусовок на шикарных яхтах с голливудскими звездами. Еще один турнир Большого шлема. Еще одно интервью. Еще одна фотосессия. Звезда Чарли сияет все ярче… а сама она все чаще задает себе вопрос: не слишком ли высокую цену приходится платить за успех в мире, одержимом деньгами и славой? Готова ли она получить все, но потерять себя?...

Чарльз Чаплин, Дэвид Робинсон Огни рампы. Мир "Огней рампы"
Огни рампы. Мир "Огней рампы"
В этом сборнике - и повесть Чаплина, легшая в основу "Огней рампы", и сценарий самого фильма. История о том, как Чаплин работает над созданием "Огней рампы", переделывает сюжет, выкидывает и добавляет целые куски. А Дэвид Робинсон рассказывает о Лондоне начала ХХ века - о цирке, балете, мюзик-холле - и о самом Чаплине, который в ту пору делал первые шаги на сцене, и дополняет свой рассказ гравюрами, рисунками, афишами и уникальными фотографиями со съемок. 

Об авторе:
Чарльз Спенсер Чаплин (1889-1977) - английский и американский актер, режиссер, продюсер. 
Дэвид Робинсон (род. 1930) - английский кинокритик, писал для Financial Times и The Times , автор биографии Чарльза Чаплина.  

Цитата:
Легенда мирового кинематографа рассказывает грустную и трогательную историю о том, как закатываются звезды, как проходит слава. 
- The Guardian

Теги:
История кино, Чаплин, кинематограф, Огни рампы, цирк, балет, Лондон, искусство, мюзик-холл.

...

Алисия Хименес Бартлетт Убийство на фоне глянца
Убийство на фоне глянца
Убит знаменитый журналист, автор глянцевых журналов и ведущий популярной телепрограммы. Гостями передачи были известные люди, с которыми он вел себя отнюдь не по-джентльменски, руководствуясь правилом четырех "С": сенсации, скандалы, слухи и сплетни. Дело ведет инспектор Петра Деликадо, любимица читателей многих стран, со своим помощником Фермином Гарсоном. Детективная серия об этой колоритной паре принесла Алисии Хименес Бартлетт мировую известность.

Об авторе:
Испанская писательница, чьи книги переведены на пятнадцать языков и отмечены многими национальными и международными премиями.
Алисия Хименес Бартлетт родилась в испанской провинции Альбасете в 1951 г., окончила филологический ф-т университета Валенсии, защитила докторскую диссертацию по испанской филологии в Барселонском университете. С 1975 г. живет в Барселоне. 
Общий тираж книг Алисии Хименес Бартлетт за границами Испании превышает 1,5 миллиона. Ее книги очень популярны в Италии, Германии, США и во Франции.

Цитата:
Есть несомненное сходство между писательницей Алисией Хименес Бартлетт и созданным ею персонажем - инспектором полиции Петрой Деликадо. Обе относятся к жизни с иронией, ценят чувство юмора, любят крепкое словцо и отличаются весьма противоречивым характером. "Правда, - признается автор, - Петра куда храбрее меня, да и любовные приключения у нее случаются гораздо чаще".
- El Pais

Теги:
Детектив, Петра Деликадо, расследование, глянец, желтая пресса, убийство, интрига, Испания.

...

«Полимерный пластилин» игрушки из полимерного пластилина.

2008 Copyright © BookPoster.ru Мобильная Версия v.2015 | PeterLife и компания
использование материалов сайта разрешено с активной ссылкой на сайт
Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100 Яндекс.Метрика Яндекс цитирования